В большинстве комедий зритель знает, за кем следить. Вот главный герой, вот его неприятность, сейчас будет шутка. «Время развлечений» (PlayTime, 1967) быстро лишает этой уверенности: месье Юло, которого играет сам Тати, появляется в кадре, но больше не распоряжается всем нашим вниманием. Рядом слишком много людей, стеклянных перегородок, отражений и мелких событий.[1][2]
Можно ждать следующего выхода Юло и пропустить половину удовольствия. Можно выбрать другого прохожего, задержаться взглядом в глубине кадра или прислушаться к мебели. Тати устроил фильм так, чтобы зритель искал смешное сам. Отсюда и необычный вопрос: сколько нужно потратить, чтобы знаменитый комик перестал быть центром собственной комедии?
Город вместо декорации к шутке
Сначала режиссёр искал подходящую современную архитектуру в готовом мире: посещал европейские фабрики и аэропорты. По изложению Кента Джонса в Criterion, опирающемуся на биографа Дэвида Беллоса, оператор Жан Бадаль в конце концов пришёл к выводу: нужное здание придётся построить.[2]
Так появилась площадка, получившая прозвище Тативиль. Это была большая городская декорация со стеклянными фасадами, собственной электростанцией и подъездной дорогой. В одном из зданий работал настоящий эскалатор. По приведённым Джонсом сведениям исследователя Стюарта Клоуанса, на строительстве были заняты сто рабочих.[2]
Масштаб легко принять за режиссёрское тщеславие: захотелось своего города. Но у конструкции была вполне практическая задача. Тати требовалось управлять пространством, где смешное могло возникнуть далеко от камеры, за стеклом или рядом с человеком, которого мы пока не заметили. Стена, отражение и проход между офисами становились участниками сцены.[2][3]
У такой свободы была цена. Сильный ветер повредил часть декораций; их пришлось восстанавливать. Дожди мешали съёмкам, деньги заканчивались. Работа, начавшаяся в апреле 1965 года, растянулась с перерывами: Джонс указывает 365 съёмочных дней, а затем ещё девять месяцев постпроизводства. Премьера состоялась в декабре 1967-го.[2]
Месье Юло больше не главный
У режиссёра уже был узнаваемый персонаж. Казалось бы, разумнее дать публике побольше любимого Юло. Тати поступил наоборот: уменьшил его роль и даже населил картину похожими на него фигурами. Знакомый силуэт перестал быть надёжным указателем: смотреть надо сюда.[1]
Кинокритик Джонатан Розенбаум знал Тати лично и недолго работал консультантом над его неосуществлённым проектом. В воспоминаниях для Criterion он объяснял противоречие: Юло обеспечивал режиссёру заработок, но мешал представлению о комедии, в которой смешное принадлежит всем. Звезда неизбежно стягивает внимание на себя.[1]
По воспоминанию Розенбаума, Тати называл настоящей звездой PlayTime свою декорацию. Если она и стоила дорого, то, шутил он, «не дороже Софии Лорен». Это переданная критиком реплика режиссёра, а не сравнение двух проверенных производственных смет.[1]
За этой шуткой скрывается неудобное для публики решение. Тати по-прежнему выходит на экран, но смотреть только на него уже недостаточно. В кадре есть другие люди, и их возня порой интереснее. Фильм не всегда приближает камеру к тому, кто вот-вот рассмешит зрителя.[1][3]
Сначала это может раздражать: где же событие, ради которого нас здесь собрали? Потом замечаешь что-нибудь на заднем плане и начинаешь высматривать подобные вещи. Сосед по креслу смеётся совсем в другой момент. Видимо, успел разглядеть то, что вы пропустили. Перематывать немедленно назад не обязательно, хотя соблазн велик.
Послушайте кресло
При всей любви Тати к пантомиме без звуковой дорожки его кино многое теряет. Он снимал без синхронной записи звука, а потом сочинял её отдельно.[3] Розенбаум сравнивает это с двойной режиссурой: снятое изображение оставалось тем же, но добавленные звуки могли подсказать, на что смотреть, или даже изменить впечатление от увиденного.[3]
Однажды критик пришёл к Тати в кабинет и увидел там знакомое по фильму чёрное кресло.[1] Сел. Никакого характерного «пшш» не последовало: в жизни мебель вела себя тише, чем в комедии.[1]
С креслом особенно хорошо понятна разница между записью окружающего шума и придуманным звуком. Предмету дали голос, и он стал смешным. При этом камере незачем бросать всё остальное и разглядывать обивку. Можно оставить зрителю общий план: нужный звук сам привлечёт внимание.
PlayTime снимали на 65-миллиметровую плёнку для широкоформатного показа.[1] Розенбаум связывает его устройство с большим экраном и совместным просмотром: по богатому деталями пространству взгляд может путешествовать, а разные зрители находят разные поводы для смеха.[1]
В ресторане всё идёт не по плану
Длинный эпизод в ресторане Royal Garden меняет настроение картины. Пространство по-прежнему устроено сложно, но люди начинают осваивать его гораздо свободнее. Заведение постепенно выходит из строя, а вечер становится веселее. В разборе Джонса эта последовательность особенно заметна: чем больше неполадок, тем праздничнее атмосфера.[2]
Здесь не обязательно удерживать глазами одного человека. Музыканты задают ритм, гости двигаются, маленькие события возникают в разных частях зала. Розенбаум пишет, что музыка помогает зрителю справиться с избытком деталей: взгляд словно получает собственный танцевальный шаг.[1]
Даже цвет участвует в подсказках. В своей статье о звуке и изображении Розенбаум разбирает крохотную деталь: у модели самолёта за баром начинают опускаться крылья. Они красные, и благодаря этому движение легче заметить среди ресторанной суеты.[3]
Если читать ресторанную сцену как продолжение офисных блужданий, получается довольно тёплая комедия. У людей не всё ладится с идеально спроектированной средой, зато они умеют приспособиться друг к другу. Это интерпретация фильма, а не заявленная Тати программа борьбы с современной архитектурой. Похожий переход от отчуждения к общему веселью отмечает и Британский институт кино.[4]
Убытки остались настоящими
У истории производства счастливого ресторанного финала не получилось. PlayTime принёс тяжёлые финансовые потери. Розенбаум вспоминал, что ко времени их совместной работы Тати уже разорился из-за фильма; иногда режиссёр пытался поднять себе настроение, рассматривая альбомы с фотографиями декораций.[1]
Сам Розенбаум впервые увидел картину в Париже в 1968 году и возвращался к ней несколько раз. Его поначалу озадачивало отсутствие привычных центров внимания. Позже он рассказывал Тати, что фильм изменил его отношение к городским улицам и людям вокруг.[1]
Теперь у PlayTime есть и совершенно официальное признание: в опросе критиков Sight and Sound 2022 года картина заняла 23-е место среди величайших фильмов всех времён. Участников и результат приводит BFI.[4]
Но начинать знакомство лучше без этого пьедестала. Достаточно не требовать, чтобы Тати каждую секунду показывал нам, куда смотреть. Выберите кого-нибудь в глубине кадра. Послушайте кресло. Если шутка нашлась чуть позже, чем у остальных, ничего страшного: этот город строили в том числе для таких прогулок.