В «Шербурских зонтиках» 1964 года нет привычного переключения: сейчас герои поговорят, а потом начнётся песня. Мишель Легран положил на музыку весь диалог, включая деловые разговоры в магазине зонтов и реплики работников гаража.[1] Поначалу это может даже раздражать. Хочется попросить людей на экране хоть ненадолго перестать петь и просто объясниться.

Но фильм не делает для зрителя такой уступки. Постепенно меняется сам слух: уже не ждёшь, когда кончится номер, потому что номера как отдельного события нет. За красивой мелодией приходится следить столь же внимательно, как за обычной беседой. Иначе легко пропустить то, ради чего всё снято: кто кому что обещал, кто чего боится и почему любовь оказалась зависима от денег.

Опера, в которой слышно каждое слово

Деми действительно думал об опере, но хотел сохранить разборчивую, современную речь. В интервью Саиду Ульд-Хелифе в ноябре 1986 года он объяснял: крайние высоты и низы оперного пения порой мешают понять текст, а для кино это было бы опасной потерей.[4] Зритель должен слышать слова, а не только любоваться голосом.

По воспоминаниям режиссёра, поначалу работа не складывалась: текст существовал отдельно, музыка отдельно, хотя сами по себе оба ему нравились.[4] Знакомая ситуация для любого, кто пробовал напеть фразу, совершенно не предназначенную для песни. Хорошая мелодия ещё не делает разговор естественным. Она может заставить человека растягивать пустяк и проскочить главное.

Выход искали вместе. Деми описывал ежедневную работу с Леграном так: композитор писал ноту, режиссёр — слог, иногда наоборот.[4] Тут важен порядок. Музыку не принесли на монтаж, чтобы подкрасить уже снятые сцены. Разговоры и партитура росли одновременно, с постоянными поправками друг под друга.

В том же интервью Деми вспоминал опасения людей, которым предлагал проект: они предсказывали, что зрители уйдут после первой части фильма. Поддержать замысел решилась продюсер Маг Бодар.[4] Успех не был заложен в самой формуле. Она звучит довольно рискованно и сегодня: полтора часа, в течение которых нельзя произнести даже бытовую реплику без мелодии.

Сначала записали время, потом сняли людей

Есть ещё одна причина, по которой здесь трудно отделить песню от сцены. Музыку записали до съёмок. Как отмечает Матьё Деми в предисловии к пресс-досье реставрации, точная длительность каждой сцены уже была задана фонограммой.[4] Для актёров и камеры это означало очень конкретные рамки: нельзя свободно растянуть паузу, а потом попросить оркестр подождать.

В обычной драматической сцене зритель может счесть заминку внезапным порывом исполнителя. Здесь даже ощущение свободного разговора приходилось создавать внутри заранее записанного времени. Взгляд, шаг и поворот головы должны были ужиться с музыкой. Это помогает понять, сколько работы скрывается за внешней лёгкостью картины.

И лица с голосами принадлежали разным людям. Женевьеву сыграла Катрин Денев, а спела Даниэль Ликари; Ги на экране был Нино Кастельнуово, за микрофоном — Жозе Бартель.[4] Речь не об отдельной песне, для которой пригласили вокального дублёра: из двух исполнителей складывался персонаж на протяжении фильма. Деми открыто говорил об этом приёме и сравнивал его с дубляжом.[4]

Обычная фраза в мелодии задерживается чуть дольше. Иногда это мешает: мы уже поняли, что хотел сказать человек, а он ещё допевает. Но в любовном разговоре задержка работает иначе. Обещание успевает прозвучать всерьёз, неловкость уже не получается спрятать за быстрым ответом.

Розовая афиша «Шербурских зонтиков» с Катрин Денев и Нино Кастельнуово
Афиша «Шербурских зонтиков» из промоматериалов mk2 Films / Ciné-Tamaris. Не кадр из фильма. Источник изображения

За розовыми обоями пришли счета

Сюжет начинается в ноябре 1957 года. Женевьева живёт с матерью, владелицей магазина зонтов, и любит автомеханика Ги. Магазин переживает финансовые трудности, мать не одобряет выбор дочери, а Ги предстоит служба в Алжире.[4] Всё это происходит в мире, где цвет стен способен поспорить с цветом платья.

Художником-постановщиком был Бернар Эвен, костюмы создавала Жаклин Моро.[2] В интервью 1986 года Деми вспоминал своё увлечение Матиссом и желание перенести живописные цветовые сочетания в фильм.[4] Краски здесь нарочно слишком хороши для будничной неприятности. Тем отчётливее слышишь, что именно обсуждают в этих комнатах.

После отъезда Ги Женевьева узнаёт, что беременна. Мать подталкивает её к браку с обеспеченным Роланом Кассаром; он готов принять ребёнка другого мужчины.[4] Мать легко обвинить в расчёте. Впрочем, её тревога понятна: магазин не приносит достатка, дочь ждёт ребёнка, жениха рядом нет. Ролан тоже не выглядит злодеем, которому понадобилось разлучить чужую пару. Он знает о беременности и всё равно предлагает брак. Отвергнуть его ради Ги означает продолжать ждать, не зная, чем кончится ожидание.

Розовые стены магазина особенно странно смотрятся рядом с разговорами о долгах. Женевьева хочет дождаться Ги, а мать требует думать о том, как жить сейчас. Каждая по-своему права, и от этого спор неприятнее. Даже самая красивая мелодия Леграна не даёт готового ответа.

Встреча, которой не помогает мелодия

Дальше — о финале. Если фильм ещё впереди, лучше сначала посмотреть его.

Спустя годы Женевьева случайно заезжает на заправку, которой теперь владеет Ги. В пресс-досье встреча точно датирована: вечер 24 декабря 1963 года. У него уже другая семья; у неё в машине сидит их дочь, увидеть которую Ги отказывается.[4]

Женевьева и Ги разговаривают на заснеженной заправке в финале «Шербурских зонтиков»
Встреча Женевьевы и Ги на заправке. Кадр из «Шербурских зонтиков» / Ciné-Tamaris, промоматериалы mk2 Films. Источник изображения

Разговор бывших влюблённых сводится к коротким, почти дежурным фразам. Между ними возникает даже вопрос о сорте бензина — деталь, которой критик Оливье Пер посвятил название своего эссе в том же досье.[4] После прежних обещаний это звучит мучительно буднично. Люди снова рядом, однако общего будущего они уже не обсуждают.

При повторном просмотре ранние сцены слышатся иначе. В первый раз ещё можно поверить, что разлука окажется временной; зная финал, замечаешь, с какой уверенностью влюблённые распоряжаются будущим. На заправке оба уже осторожны. Никто не затевает большого объяснения и не предлагает всё переиграть. Женевьеве надо уезжать.

Снимали этот зимний эпизод летом. Розали Варда, сыгравшая маленькую дочь Женевьевы, в воспоминании 2024 года рассказывала о ночной съёмке в июле 1963-го: снег на земле заменяла соль, а детям даже разрешили глоток кофе.[4] Ей было пять, и больше всего запомнилась радость от разрешения не ложиться спать всю ночь.[4] Полезная подробность для тех, кому после финала нужно немного выдохнуть.

Ги остаётся на заправке; возвращаются Мадлен и их сын.[4] Он рад им. Деми не требует считать эту семью утешительным призом, но и забыть Женевьеву зрителю не удаётся. Можно снова включить начало и услышать, как уверенно там обещают ждать.

Источники

Фотография обложки, кадр и афиша: официальные промоматериалы mk2 Films / Ciné-Tamaris, опубликованные для редакционного знакомства с фильмом.