В «Киномарафоне» — «Седьмая печать» Ингмара Бергмана, представленная на 1RUS.[3] Историю её съёмок интересно знать перед просмотром: грозный мир средневековой притчи собирали из церковных воспоминаний, театральных упражнений и вполне земных операторских ухищрений.[1] Ниже мы заглянем и в финал, так что без небольших спойлеров не обойдётся.
Шахматист с церковного свода
В начале фильма рыцарь Антониус Блок возвращается из крестового похода в Швецию, охваченную чумой.[1][2] На берегу его встречает Смерть; рыцарь предлагает сыграть в шахматы, чтобы получить отсрочку.[1][2] Блок надеется успеть совершить хотя бы один значимый поступок.[1] Такая завязка легко укладывается в одну фразу, а вот ответить на вопрос, чем заполнить выигранное время, гораздо труднее.
У шахматной сцены есть вполне определённый художественный предок: роспись в церкви Тэбю, где мужчина сидит за доской напротив Смерти.[2] Приход прямо называет её источником вдохновения для Бергмана.[2] Росписи храма относятся к 1480-м годам; над ними работали Альбертус Пиктор и его мастерская.[2] Увидеть шахматистов можно с лестницы, ведущей к органным хорам.[2]
Большинство изображений в этой церкви посвящено библейским сюжетам, но шахматная партия к ним не относится.[2] По объяснению прихода, она предлагала задуматься о поступках человека и воздаянии после смерти.[2] Рядом была надпись, ныне выцветшая: по старым записям, Смерть обещает поставить сопернику мат.[2] Доска выглядит как место состязания, хотя исход уже объявлен.
Бергман вспоминал, что во время церковных служб разглядывал росписи, распятия и витражи, позволяя мыслям отвлекаться от проповеди.[1] Среди запомнившихся образов он называл рыцаря, играющего со Смертью.[1] В этом воспоминании есть знакомая деталь: взрослые говорят о важном, а ребёнок занят картинкой. Потом именно картинка остаётся с ним надолго.
Сначала пьеса — и никакой Смерти
Дорога к фильму началась с упражнения для актёров театра в Мальмё в 1953–1954 годах.[1] Бергман предложил ученикам выбрать роли, которые им хотелось бы сыграть, и быстро написал для них монологи.[1] Затем из этого материала выросла одноактная пьеса «Роспись по дереву».[1] Главным персонажем там был оруженосец Йёнс, рыцарю доставалась меньшая роль, а Смерти как действующего лица вообще не было.[1]
Любопытно проследить и перестановку исполнителей: в радиопостановке пьесы рыцаря играл Бенгт Экерот, будущая Смерть из фильма.[1] На экране Антониусом Блоком стал Макс фон Сюдов.[1] Получается, что образ, без которого теперь трудно представить «Седьмую печать», появился не в самом начале работы. До него были другие роли, голоса и распределение внимания между героями.
Ещё одной подсказкой стала музыка: Бергман называл среди источников вдохновения «Кармину Бурану» Карла Орфа, основанную на средневековых песнях.[1] Его увлекала мысль о людях, которые странствуют среди распада цивилизации и культуры, продолжая создавать новые песни.[1] По словам режиссёра, именно во время прослушивания заключительного хора он вдруг понял, что нашёл тему следующего фильма.[1] Поэтому рядом с рыцарем в этой истории так важны бродячие артисты: у них своя жизнь посреди общего бедствия.
Кинокомпания Svensk Filmindustri поначалу отвергла сценарий.[1] После международного успеха комедии «Улыбки летней ночи» Бергман вернулся к разговору с её руководителем Карлом Андерсом Дюмлингом.[1] В версии режиссёра это был решительный заход с уже отклонённой рукописью; продюсер вспоминал несколько дней и ночей обсуждений в Каннах в мае 1956 года.[1] Согласие удалось получить, но бюджет оставался скромным, а на съёмки отвели 36 дней.[1]
Камера весом в сто килограммов и два солнца
Съёмки начались 2 июля 1956 года; основная работа шла на студии Råsunda, хотя для некоторых эпизодов группа выезжала на натуру.[1] Начальные сцены снимали у скал Ховс-халлар на юге Швеции.[1] Оператор Гуннар Фишер вспоминал, как трудно было хотя бы спустить на галечный пляж стокилограммовую камеру.[1] Уже после этой детали иначе представляешь себе спокойный кадр у моря: за ним стоит немало физической работы.
Профили рыцаря и Смерти Фишер подсвечивал отдельными лампами, поставленными за каждым из них.[4] Его спрашивали: разве это не означает, что в кадре два солнца?[4] Оператор соглашался и отвечал, что зритель, принявший Смерть за шахматной доской, сможет принять и два солнца.[4]
В другой сцене удачный свет достался группе благодаря разрыву в облаках: Фишер снимал смерть Раваля на лесной поляне и собирался остановить камеру, однако Бергман не давал команды.[1] Оператор продолжил работу, и тут облака разошлись, пропустив солнечный свет.[1] По рассказу Фишера, со своего места он не видел приближающегося просвета; позднее он называл этот эффект чистым везением.[1]
Люди, которых успели позвать в кадр
Финальное шествие Смерти с её спутниками тоже снимали в Ховс-халлар.[1] Побережье, где начинается шахматная партия, стало местом съёмки прощального образа фильма.[1]
В воспоминании, приведённом Фондом Ингмара Бергмана, режиссёр рассказывает: из-за приближающейся бури группа уже свернулась, когда он увидел странное облако.[1] Фишер поспешно вернул камеру на место.[1] Некоторые актёры уехали туда, где жили во время съёмок, и вместо них в цепочку встали несколько рабочих группы и пара туристов.[1] По словам Бергмана, подменявшие актёров люди не понимали, в чём смысл происходящего, а изображение было сымпровизировано за считаные минуты.[1]
Импровизацией были обстоятельства съёмки; о внезапном рождении всего замысла финала Бергман здесь не говорит.[1] Более того, исследовательница Маарет Коскинен отмечала сходство концовки «Седьмой печати» с финальной ремаркой его пьесы «День кончается рано», написанной ещё в 1946 году.[1] Там люди один за другим исчезают во тьме, пока не остаются только темнота и буря.[1]
Что остаётся за силуэтами
Название фильма взято из Откровения Иоанна Богослова: после снятия седьмой печати на небе наступает молчание примерно на полчаса.[1] Бергман открывает картину этим библейским текстом.[1] У него даже название задаёт паузу, в которой человек ждёт ответа.
История про туристов не отменяет этой серьёзности. Скорее, она помогает смотреть на фильм внимательнее: рядом с огромным вопросом о смерти помещаются тяжёлая камера, работа осветителей и чужая готовность ненадолго заменить уехавшего актёра. При повторном просмотре можно последить за светом и тенями. А при первом — за рыцарем, который выторговывает время и ещё должен решить, что с ним делать.