Сначала — босые ноги и велосипед
В «Безбилетном пассажире» Данелия рассказывает о визите Шпаликова: тот пришёл с шампанским и сообщил, что придумал сценарий. Сценарием пока была одна картинка. По мокрой улице идёт босая девушка, несёт туфли. Велосипедист пытается прикрыть её зонтиком, а она уворачивается. Что случится потом, Шпаликов ещё не знал.[5]
Для заявки на полнометражное кино немного. Для начала разговора между двумя людьми, которым нравится одна и та же картинка, оказалось достаточно. Здесь уже можно разглядеть будущую интонацию фильма: дождь не портит день, незнакомец оказывается попутчиком, а короткая встреча заслуживает собственного места на экране.
Данелия вспоминал и маленькую домашнюю катастрофу. При открывании бутылки шампанское попало на только что покрашенную стену. Мама режиссёра была недовольна: ремонт закончился совсем недавно. После премьеры она, по его рассказу, уже разрешала Шпаликову залить другую стену, если это опять приведёт к такому фильму.[5]
Относиться к этим сценкам стоит как к авторским воспоминаниям. Данелия пишет с юмором, выстраивает диалоги и заканчивает их репризой. У нас есть его рассказ о рождении замысла, а не стенограмма той встречи. Но последовательность он обозначает недвусмысленно: сначала возник образ, затем вокруг него стали придумывать историю.[5]
«Мосфильм» относит картину к 1963 году; ОТР датирует премьеру в московском кинотеатре «Россия» 11 апреля 1964-го. Сценарий написал Шпаликов, снял фильм Данелия, за камерой стоял Вадим Юсов, музыку сочинил Андрей Петров.[1][2]
День, который всё время отвлекает
Володя приезжает из Сибири и оказывается в Москве проездом. В метро он знакомится с Колькой, возвращающимся после ночной смены. Один ищет писателя, заинтересовавшегося его рассказом, другому неплохо бы поспать. Но появляются чужие заботы: приятель Саша собирается жениться и одновременно получает повестку, приезжий не может найти дорогу, встречается Алёна. В студийном синопсисе этот день заканчивается для Кольки без заслуженного сна.[1]
Так устроена вся прогулка: собственное дело постоянно уступает место чьему-нибудь ещё. Если пересказывать только фабулу, получатся разрозненные поручения. А если следить за тем, как охотно Колька в них ввязывается, проступает характер. Человека можно узнать и без большой биографической сцены: достаточно посмотреть, на что он тратит свободный день.
Сам Данелия пишет, что ему нравилось быть в компании героев и на площадке, и вечером, когда он готовился к следующей съёмке. Однако худсовету объединения этого было мало. После просмотра материала от авторов потребовали дополнительный эпизод, который яснее объяснял бы смысл картины.[5]
Здесь легко было бы рассказать привычную историю о художниках, которым мешают работать. Режиссёр оставил более любопытную подробность: «Честно говоря, мы и сами уже понимали, что в фильме чего-то не хватает».[5]
Получается, замечание не просто раздражало. Оно совпало с собственным ощущением недоделанности. Найти ответ всё равно не удавалось: по воспоминаниям Данелии, попытки добавить содержательные реплики делали сцену скучной. Съёмки между тем подходили к концу.[5]
Коробка вместо сценарной бумаги
За женой Шпаликова Инной Гулаей и их новорождённой дочерью Дашей Данелия и Шпаликов отправились в роддом на машине режиссёра. Даже эта поездка ушла на обсуждение фильма. Придумали, что Володя написал рассказ, отправил его писателю и теперь приходит за отзывом. Но посадить перед ним человека, который будет говорить «про смысл», Данелии казалось слишком скучным решением.[5]
Дома было не до сценария: собрались родственники, принесли ребёнка, понадобились пелёнки. И тут Данелия спросил, не может ли Володя перепутать писателя с полотёром. Шпаликов согласился. В книге разговор о будущей сцене перемежается просьбами домашних — работу никто не отменил, хотя для неё выбрали явно неподходящий час.[5]
Писать ушли на лестницу. Данелия прихватил в прихожей коробку от торта, положил её на подоконник и передал Шпаликову карандаш. Вместо листа хватило крышки и дна. Полотёр говорил Володе то, что до этого слышали сами авторы на обсуждениях, а молодой литератор отвечал их аргументами. Эту историю происхождения сцены режиссёр изложил сам. Полотёра сыграл Владимир Басов.[5]
У Володи неловкое положение: он пришёл за профессиональным советом и готов слушать. Полотёра чужая ошибка вполне устраивает. Рассуждать о литературе он берётся с такой уверенностью, что начинающему автору и в голову не приходит усомниться в его полномочиях. Именно эта уверенность делает подмену убедительной.
У сцены получается двойное назначение. Можно просто смеяться над недоразумением в квартире. А можно услышать в рассуждениях полотёра те самые претензии, с которыми сталкивался фильм. Зная рассказ Данелии, начинаешь следить и за ответами Володи: режиссёр с соавтором дали герою возможность поспорить за них.
Создатели опасались, что худсовет узнает себя и потребует убрать эпизод. По версии Данелии, этого не произошло. Он даже отдал должное тем, кто принимал картину: они не стали показывать, что распознали выпад.[5]
Почему комедия — лирическая
На этом разговор о смысле не закончился. Данелия отделяет просмотр в объединении от следующего этапа — сдачи картины в Госкино. Там вопрос повторился. Авторы назвали фильм комедией, получили замечание, что он недостаточно смешной, и уточнили: комедия лирическая. Такое определение им и предложили поставить в титры.[5]
Из этого эпизода иногда делают историю об изобретении жанра. Сам мемуарист осторожнее: после слов о новом жанре он оговаривается, что прежде такого обозначения в титрах не встречал. Это предел его утверждения. Проверять по нему всю историю мировой комедии было бы странно.[5]
Зато для зрителя определение полезно. Необязательно ждать шутки в конце каждого разговора. Можно смотреть на лица, задержаться на случайном прохожем, заметить, как меняется город после дождя. Смех здесь не единственное, ради чего стоит оставаться перед экраном.
Кто придал прогулке лёгкость
Операторская работа Юсова тоже не сводилась к тому, чтобы выйти с камерой на улицу и поймать хорошую погоду. В воспоминаниях Александры Свиридовой, опубликованных «Искусством кино», сохранился его рассказ о подготовке: оператору нужно время, чтобы освоиться в атмосфере будущего фильма, продумать объект и освещение. Он говорил о собственной работе вообще, не о конкретном съёмочном дне у Данелии.[4]
Юсову были важны и расчёт, и интуиция. «Больше опираюсь на ощущения», — объяснял он Свиридовой. При этом ощущениям требовалось время, а оператору — возможность участвовать в работе над режиссёрским сценарием ещё до выхода на площадку.[4]
После этих слов труднее принять лёгкость экранной Москвы за удачное стечение обстоятельств. Кадр кажется мимолётным взглядом, но кто-то заранее выбирает точку съёмки и ждёт нужного света. Юсов оставляет зрителю удовольствие от прогулки, не заставляя замечать эту работу.
Даже дождевой эпизод, с которого начался замысел, снимался не так беззаботно, как выглядит. По рассказу Данелии, девушку в нём сыграли три исполнительницы. Первая снялась общим планом, но не приехала в следующий раз. Найденная ей замена успела сняться крупно и ушла на экзамен. Для плана босых ног попросили помочь корреспондентку «Известий», которая ждала интервью.[5]
Зрителю не обязательно знать об этих заменах. Но после рассказа режиссёра на сцену интересно взглянуть ещё раз: заметить, как из работы нескольких людей складывается одно непрерывное впечатление. Той самой девушки, которая идёт под дождём и никуда не торопится.